10.10.2020

Пропал дом собачье сердце – «Пропал дом», — профессор Преображенский в прошлом веке предсказал судьбу здания, где снимали «Собачье сердце»

Собачье сердце — Викицитатник

«Соба́чье се́рдце» — повесть Михаила Булгакова.

Похабная квартирка, но до чего хорошо!

Ерунда — калоши. Не в калошах счастье, но личность выдающаяся.

Ошейник — всё равно что портфель.

А сову эту мы разъясним.

Абыр-абыр… Абырвалг!

В очередь, сукины дети, в очередь!

Человеку без документов строго воспрещается существовать.

Я ещё водочки выпью?

Слоны — животные полезные.

Вчера котов душили, душили…

Взять всё, да и поделить

Преображенский[править]

Лаской-с. Единственным способом, который возможен в обращении с живым существом. Террором ничего поделать нельзя с животным, на какой бы ступени развития оно ни стояло. Это я утверждал, утверждаю и буду утверждать. Они напрасно думают, что террор им поможет. Нет-с, нет-с, не поможет, какой бы он ни был: белый, красный и даже коричневый! Террор совершенно парализует нервную систему. — В ответ на вопрос о том, каким образом он смог приманить такого нервного пса (Шарика).

У меня нет возможности повторить всё, что они говорили. Я не охотник до бессмыслиц. — В телефонном разговоре с Петром Александровичем, по поводу четырёх посетителей во главе со Швондером.

Взрослая девушка, а как ребёнок тащишь в рот всякую гадость. Не сметь!

Зинуша, что это такое значит?

Опять! Ну, теперь стало быть, пошло, пропал калабуховский дом. Придётся уезжать, но куда спрашивается. Всё будет, как по маслу. Вначале каждый вечер пение, затем в сортирах замёрзнут трубы, потом лопнет котёл в паровом отоплении и так далее. Крышка Калабухову.

Почему убрали ковёр с парадной лестницы? Разве Карл Маркс запрещает держать на лестнице ковры? Разве где-нибудь у Карла Маркса сказано, что 2-й подъезд калабуховского дома на Пречистенке следует забить досками и ходить кругом через чёрный двор? Кому это нужно? Почему пролетарий не может оставить свои калоши внизу, а пачкает мрамор? — Борменталю за обедом

Она носит несколько фонографический характер: как будто это существо где-то раньше слышало бранные слова, автоматически подсознательно занесло их в свой мозг и теперь изрыгает их пачками.

Что такое эта ваша разруха? Старуха с клюкой? Ведьма, которая выбила все стекла, потушила все лампы? Да её вовсе и не существует. Что вы подразумеваете под этим словом? […] Это вот что: если я, вместо того, чтобы оперировать каждый вечер, начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха. Если я, входя в уборную, начну, извините за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна, в уборной начнётся разруха. Следовательно, разруха не в клозетах, а в головах. Значит, когда эти баритоны кричат «бей разруху!» — Я смеюсь. […] Клянусь вам, мне смешно! Это означает, что каждый из них должен лупить себя по затылку! И вот, когда он вылупит из себя всякие галлюцинации и займётся чисткой сараев — прямым своим делом, — разруха исчезнет сама собой. Двум богам служить нельзя! Невозможно в одно время подметать трамвайные пути и устраивать судьбы каких-то иностранных оборванцев! Это никому не удаётся, доктор, и тем более — людям, которые, вообще отстав в развитии от европейцев лет на 200, до сих пор ещё не совсем уверенно застёгивают свои собственные штаны!

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});

Успевает всюду тот, кто никуда не торопится.

Вы стоите на самой низкой ступени развития, […] Вы ещё только формирующееся, слабое в умственном отношении существо, все ваши поступки чисто звериные, и вы в присутствии двух людей с университетским образованием позволяете себе с развязностью совершенно невыносимой подавать какие-то советы космического масштаба и космической же глупости о том, как всё поделить… […] …вам нужно молчать и слушать, что вам говорят. Учиться и стараться стать хоть сколько-нибудь приемлемым членом социального общества. — Шарикову

Иван Арнольдович, покорнейше прошу, пива Шарикову не предлагать.

— Переписка — называется, как его… Энгельса с этим чёртом… В печку её!

Заметьте, Иван Арнольдович, холодными закусками и супом закусывают только недорезанные большевиками помещики. Мало-мальски уважающий себя человек оперирует закусками горячими.

Вы, Шариков, чепуху говорите и возмутительнее всего то, что говорите её безапелляционно и уверенно. Водки мне, конечно, не жаль, тем более, что она не моя, а Филиппа Филипповича. Просто — это вредно. Это — раз, а второе — вы и без водки держите себя неприлично.

Опять общее собрание сделали, Филипп Филиппович.

Преображенский: Как сон, голубчик?
Посетитель: Хе-хе. Мы одни, профессор? Это неописуемо.

Вяземская: Во-первых, мы не господа.
Преображенский: Во-первых, вы мужчина или женщина?

Преображенский: А вас, милостивый государь, прошу снять ваш головной убор.
Пеструхин: Я вам не милостивый государь.

Преображенский: Доктор Борменталь, умоляю вас, мгновенно эту штучку, и если вы скажете, что это… Я ваш кровный враг на всю жизнь. […] Это плохо? […] Плохо? Вы ответьте, уважаемый доктор.

Борменталь: Это бесподобно.

Преображенский: Если вы заботитесь о своём пищеварении — мой добрый совет: не говорите за обедом о большевизме и о медицине. И, боже вас сохрани, не читайте до обеда советских газет.
Борменталь: Гм… Да ведь других нет.
Преображенский: Вот никаких и не читайте. Вы знаете, я произвёл 30 наблюдений у себя в клинике. И что же вы думаете? Пациенты, не читающие газет, чувствуют себя превосходно. Те же, которых я специально заставлял читать «Правду», теряли в весе. […] Мало этого. Пониженные коленные рефлексы, скверный аппетит, угнетённое состояние духа.

Преображенский: Понимаете, что получится, если нас накроют. Нам ведь с вами «принимая во внимание происхождение» — отъехать не придётся, невзирая на нашу первую судимость. Ведь у нас нет подходящего происхождения, мой дорогой?

Борменталь: Какой там чёрт! Отец был судебным следователем в Вильно. […]
Преображенский: Ну вот-с, не угодно ли. Ведь это же дурная наследственность. Пакостнее и представить себе ничего нельзя. Впрочем, виноват, у меня ещё хуже. Отец — кафедральный протоиерей.

Шариков: Вот всё у вас, как на параде. Салфетку — туда, галстук — сюда. Да «извините», да «пожалуйста-мерси». А так, чтобы по-настоящему — это нет. Мучаете сами себя, как при царском режиме.
Преображенский: А как это «по-настоящему», позвольте осведомиться?

Шариков: Ну, желаю, чтобы все…

«Калабуховский дом» – Дом Профессора Преображенского из повести Булгакова «Собачье сердце».

Калабуховский дом
Всего 11 фото

Совсем недавно я рассказывал о Булгаковских местах в привязке к бывшему Обухову переулку, ныне Чистому. Поначалу «Калабуховский дом» хотелось только лишь упомянуть, однако где-то внутри росло неуемное желание попробовать раскопать об этом доме побольше информации, поскольку образ профессора Преображенского из «повести «Собачье сердце» взывал к его «оживлению» и более подробному рассказу…

Профессор Преображенский будил во мне удивительное ощущение понимания цельности, гармоничности и его активной уверенной жизненной позиции, с одновременным наполненнным изяществом, жестким тактом и великой способностью управлять этим миром, оставаясь в состоянии принятия, любви, тонкой иронии и мнимой театральной озадаченности. Профессор Преображенский легко выстраивал свои отношения с новой послереволюционной властью, с ее проявившимися заскорузлыми побочными бытовыми эффектами в лице Швондера и других его «товарищей». Поэтому мы остановимся на истории «Калабуховского дома», пребывании Михаила Булгакова в этом доме и Профессоре Преображенском как личности. В общем, будет всего по немногу…


Принято считать, что основным прообразом жилища профессора Преображенского послужил доходный дом 24/1 на углу Пречистенки и Обухова переулка, построенный по проекту архитектора С.Ф. Кулагина в 1904 году на участке, принадлежавшем Е.С. Павловской. Дом представляет собой пятиэтажное массивное строение с облицовкой рустом по первому этажу. По фасаду, обращённому в Обухов (с 1922 года — Чистый) переулок, расположены два высоких окна, объединяющие второй и третий этажи. Несколько окон по фасаду на Пречистенке украшены портиками с полуколоннами.
02.
Пречистенка, 24/1 - Дом профессора Преображенского
Мы в Чистом переулке, что начинается от Причистенки. «Калабуховский дом» слева.

В начале XX века в этом доме жили два дяди Булгакова по матери — врачи Николай Михайлович и Михаил Михайлович Покровские. Первый из них как раз и стал основным прототипом Филлипа Филипповича Преображенского. В московских адресно-справочных книгах дореволюционных и первых пореволюционных лет один и тот же адрес братьев значится по-разному: «Покровский Н.М. — женские болезни — Обухов переулок, 1, квартира 12» и «Покровский М.М. — венерические болезни — Пречистенка, 24, квартира 12».
03.
Врач Н.М. Покровский - дядя Михаила Булгакова


Николай Михайлович Покровский является прообразом профессора Филиппа Филипповича Преображенского.
На этом фото он, естественно, гораздо моложе своего булгаковского персонажа.

04.
Пречистенка, 24/1 - Дом профессора Преображенского
«Калабуховский дом». Пречистенка, 24/1.

Квартира 12, где жили Покровские, была первым московским пристанищем Булгакова, в 1916 году на неделю приехавшего в Москву с женой из села Никольское Смоленской губернии. Указывая, что описание семи комнатной квартиры профессора Преображенского в деталях совпадает с квартирой Покровского, Б.В. Соколов делает наблюдение, что «в адресе прототипа названия улиц связаны с христианской традицией, а его фамилия (в честь праздника Покрова) соответствует фамилии персонажа, связанной с праздником Преображения Господня». Московский краевед и булгаковед Б.С. Мягков указывает, что квартира Покровского изначально насчитывала пять комнат, однако после приезда племянниц в 1920 году одна из больших комнат была перегорожена, в результате комнат образовалось семь. Племянницы Покровского — Александра Андреевна и Оксана Митрофановна жили в этой квартире до конца 1970-х годов.
05.
Пречистенка, 24/1 - Дом профессора Преображенского
«Калабуховский дом». Пречистенка, 24/1.

Вестибюль «калабуховского дома» с мраморной парадной лестницей и бельэтаж, где помещалась «роскошная квартира» Преображенского, позаимствованы Булгаковым из находившегося неподалеку дома 13/7, стр. 1 на пересечении Пречистенки и Лопухинского переулка.
06.
Пречистенка, 14/7
Доходный дом Я.А. Рекка. Пречистенка, 13/7.

Доходный дом Я.А. Рекка был построен в 1912 году по проекту архитекторов Г.А. Гельриха и Н.Г. Лазарева. До революции две квартиры на последнем, шестом этаже дома занимал Фаберже Александр, сын основателя прославленной ювелирной фирмы, руководитель и художник её московского отделения. После революции дом был «уплотнён». Фаберже оказался в эмиграции, а в принадлежавших ему квартирах 11 и 12 поселились знакомые Булгакова, художники из группы «Бубновый валет». Булгаков любил бывать у них в гостях. Часть интерьеров квартиры профессора Преображенского позаимствована Булгаковым именно из их жилища.
07.
Пречистенка, 13/7
Доходный дом Я.А. Рекка. Пречистенка, 13/7.

Вместе с бельэтажем, отсутствующим в доме 24, позаимствованы для калабуховского дома и другие реалии, относившиеся к дому 13, — стеклянная дверь парадного, у которой дежурил швейцар с «околышем с золотыми галунами», ступени серого мрамора в вестибюле, ковёр на лестнице, дубовая вешалка, «калошная стойка». Дому 13 соответствует и количество квартир на лестнице калабуховского дома: «Заметьте, здесь 12 квартир…» — говорит профессор Борменталю. В доме 24 квартир было лишь восемь…
08.
Пречистенка, 24/1 - Дом профессора Преображенского
«Калабуховский дом». Пречистенка, 24/1.

Как мы помним, профессор Преображенский в 1924 году живёт и работает в Москве в так называемом «Калабуховском доме» по адресу ул. Пречистенка, 24, в семикомнатной квартире. Вместе с ним живут его домработница Зина и кухарка Дарья Петровна, а также временно его ассистент доктор Иван Арнольдович Борменталь. Часть квартиры используется профессором в качестве личной хирургической клиники…

Преображенский достиг отличных результатов в практическом омоложении. Он полностью предан своему делу, но, в отличие от другого героя Булгакова профессора Персикова (повесть «Роковые яйца»), много думает и рассуждает об окружающей его советской действительности, к которой Преображенский относится очень критично. Немолодой интеллигентный человек, знающий цену труду и опыту, возмущён манерами советских выдвиженцев без образования и культуры. «Да, я не люблю пролетариата», — отвечает он на упрёк в нежелании поддерживать начинания большевиков…

От имени уличного пса Булгаков даёт такую характеристику своему герою:
«… — Этот ест обильно и не ворует, этот не станет пинать ногой, но и сам никого не боится, а не боится потому, что вечно сыт… ».

09.
Профессор Преображенский

Профессор Преображенский, кстати, очень симпатичен и близок мне по духу…
Мой любимый эпизод из фильма «Собачье сердце» режиссёра Владимира Бортко, когда новое домоуправление во главе с его председателем, Швондером, является к нему в квартиру «уплотнять профессора»:

… — Вы один живёте в семи комнатах…
… — Я один живу и работаю в семи комнатах, – ответил Филипп Филиппович, – и желал бы иметь восьмую. Она мне необходима под библиотеку…»…


— …Хочу предложить вам,  — тут  женщина из-за пазухи вытащила  несколько ярких и мокрых от снега журналов, — взять несколько  журналов в  пользу детей Германии. По полтиннику штука.

— Нет, не  возьму,  — кратко  ответил Филипп Филиппович, покосившись на журналы.

Совершенное  изумление  выразилось  на  лицах («товарищей»),  а  женщина  покрылась клюквенным налетом.

— Почему же вы отказываетесь?

— Не хочу.

— Вы не сочувствуете детям Германии?

— Сочувствую.

— Жалеете по полтиннику?

— Нет.

— Так почему же?

— Не хочу…

На самом деле, передать в тексте великолепную игру Евгения Евстигнеева просто невозможно, это надо, конечно же, видеть!
10.
Профессор Преображенский

С домом профессора Преображенского связана известная цитата — «Пропал Калабуховский дом». Ставшую крылатой фразу профессор произносит при том же знакомстве с «новым домоуправлением»:


… — Это вас вселили в квартиру Фёдора Павловича Саблина?

— Нас, — ответил Швондер.

— Боже! Пропал калабуховский дом! — в отчаянии воскликнул Филипп Филиппович и вплеснул руками…


«Калабуховский дом» на Пречистенке, 24 стал городской достопримечательностью, входит в экскурсионные маршруты.
В 2014 году дом профессора Преображенского включён в список объектов, которые планируется обозначить на литературной карте Москвы.
11.
Пречистенка, 24/1 - Дом профессора Преображенского

Справедливости ради стоит отметить, что в киноверсии «Собачьего сердца», снимавшейся в Ленинграде, роль «калабуховского» исполнил дом 27-29 на Моховой улице — бывший доходный дом страхового общества «Россия», построенный в стиле французского ренессанса по проекту архитектора Л.Н. Бенуа в конце XIX — начале ХХ века.

Район Остоженки и Пречистенки меня всегда привлекал своим неповторимым духом Старой Москвы и каким-то необъятным умиротворением. Я могу бесконечно гулять в этих местах, пытаясь уловить его неповторимую атмосферу. Это здорово, что Дом профессора Преображенского реально существует в Москве и уцелел, почти без выхолощенных новодельных «реставраций». В отличие от трех несохранившихся мест проживания Булгакова в районе Пречистенки, «колабуховский дом» напоминает о Мастере и является, фактически, памятником Михаилу Афанасьевичу Булгакову на Пречистенке.

Источники:

Мягков Б. С. Булгаковская Москва. М.: Московский рабочий, 1993.

Соколов Б. «Собачье сердце», часть 4. Булгаковская энциклопедия. 2-е изд. М.: Локид. Миф, 2000.

Википедия

© Vladimir d’Ar, 2016

Цитаты из повести и фильма «Собачье сердце»

Повесть Михаила Булгакова была создана в марте 1925 года. Но она прошла очень долгий и тернистый путь прежде, чем её издали. Самая известная экранизация повести была выпущена в 1988 году Владимиром Бортко. Цитаты из повести и фильма «Собачье сердце» Вы можете просмотреть в нашей статье.

Цитаты из фильма «Собачье сердце»

― Боже, пропал дом. Что будет с паровым отоплением?

«Нигде, кроме…» такой отравы не получите, как «…в Моссельпроме!

Неужели я обожру Совет Народного Хозяйства, если в помойке пороюсь?

Снимайте штаны!

О, 25 лет, клянусь Богом, ничего подобного. Последний раз — в Париже, на Рю де ла Пэ… Ы-ы!

Похабная квартирка… Но до чего ж хорошо!

Я Вам, сударыня, вставлю яичники… обезьяны.

Мы сегодня ничего делать не будем: во-первых, кролик издох, а во-вторых, в Большом — «Аида». А я давно не слышал. Помните дуэт? (напевает) Ко второму акту поеду!

Успевает всюду тот, кто никуда не торопится.

Ошейник всё равно что портфель…

Ножом в сердце??! Отлично!

―И где же я должен принимать пищу?
―В спальне.

Цитаты из повести и фильма "Собачье сердце"

―Опять общее собрание сделали.
―Опять? Ну теперь, стало быть, пошло. Пропал дом. Всё будет как по маслу. Вначале каждый вечер пение, затем в сортирах замёрзнут трубы, потом лопнет паровое отопление и так далее.

― ДокУмент, Филипп Филиппыч, мне надо.

―Если я, входя в уборную, начну, извините за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна — в уборной начнётся разруха. Следовательно, разруха не в клозетах, а в головах.

―Во-первых, мы не господа.
―Во-первых, вы мужчина или женщина?
―Какая разница, товарищ?
―Я женщина.

―Мы к вам, профессор, и вот по какому делу.
―Вы напрасно, господа, ходите без калош. Во-первых, вы простудитесь. А во-вторых, вы наследите мне на коврах. А все ковры у меня персидские.

Цитаты из повести «Собачье сердце»

―Похабная квартирка. Но до чего хорошо. А на какого чёрта я ему понадобился? Неужели же жить оставит? Вот чудак. Да ведь ему только глазом мигнуть, он таким бы псом обзавёлся, что ахнуть.

―А сову эту мы разъясним.

Ерунда — калоши. Не в калошах счастье, но личность выдающаяся.

Ошейник — всё равно что портфель.

Я ещё водочки выпью?

Слоны — животные полезные.

Вчера котов душили, душили…

На преступление не идите никогда, против кого бы оно ни было направлено. Доживите до старости с чистыми руками.

О, глаза — значительная вещь. Вроде барометра. Всё видно — у кого великая сушь в душе, кто ни за что, ни про что может ткнуть носком сапога в рёбра, а кто сам всякого боится.

Успевает всюду тот, кто никуда не торопится.

Сами знаете, человеку без документов строго воспрещается существовать.

Террором ничего поделать нельзя с животным, на какой бы ступени развития оно ни стояло. Это я утверждал, утверждаю и буду утверждать. Они напрасно думают, что террор им поможет. Нет-с, нет-с, не поможет, какой бы он ни был: белый, красный и даже коричневый!

Цитаты из повести и фильма "Собачье сердце"

Вот, что получается, когда исследователь вместо того, чтобы идти параллельно и ощупью с природой, форсирует вопрос и приподнимает завесу: на, получай Шарикова и ешь его с кашей».

Почему убрали ковер с парадной лестницы? Разве Карл Маркс запрещает держать на лестнице ковры? -Разве где-нибудь у Карла Маркса сказано, что 2-й подъезд калабуховского дома на Пречистенке следует забить досками и ходить кругом через черный двор?

Дай папиросочку, у тебя брюки в полосочку!

В очередь, сукины дети, в очередь!

Бить будете, папаша?

Если Вам понравилась наша подборка цитат из повести и фильма «Собачье сердце» , обязательно поделитесь этой страничкой в социальных сетях.

🔗 Интересное на сайте: цитаты из южного парка и lost frequencies are you with me текст.

Цитаты из повести и фильма "Собачье сердце" 1

Читать книгу Собачье сердце

Михаил Булгаков СОБАЧЬЕ СЕРДЦЕ

I

У-у-у-у-у-гу-гу-гуу! О, гляньте на меня, я погибаю. Вьюга в подворотне ревет мне отходную, и я вою с ней. Пропал я, пропал. Негодяй в грязном колпаке — повар столовой Нормального питания служащих Центрального совета народного хозяйства — плеснул кипятком и обварил мне левый бок. Какая гадина, а еще пролетарий. Господи, боже мой — как больно! До костей проело кипяточком. Я теперь вою, вою, да разве воем поможешь.

Чем я ему помешал? Неужели я обожру Совет народного хозяйства, если в помойке пороюсь? Жадная тварь! Вы гляньте когда-нибудь на его рожу: ведь он поперек себя шире. Вор с медной мордой. Ах, люди, люди. В полдень угостил меня колпак кипятком, а сейчас стемнело, часа четыре приблизительно пополудни, судя по тому, как луком пахнет из пожарной Пречистенской команды. Пожарные ужинают кашей, как вам известно. Но это — последнее дело, вроде грибов. Знакомые псы с Пречистенки, впрочем, рассказывали, будто бы на Неглинном в ресторане «Бар» жрут дежурное блюдо — грибы, соус пикан по три рубля семьдесят пять копеек порция. Это дело на любителя — все равно, что калошу лизать… У-у-у-у-у…

Бок болит нестерпимо, и даль моей карьеры видна мне совершенно отчетливо: завтра появятся язвы и, спрашивается, чем я их буду лечить? Летом можно смотаться в Сокольники, там есть особенная, очень хорошая травка, а кроме того, нажрешься бесплатно колбасных головок, бумаги жирной набросают граждане, налижешься. И если бы не грымза какая-то, что поет на кругу при луне — «милая Аида» — так, что сердце падает, было бы отлично. А теперь куда пойдешь? Не били вас по заду сапогом? Били. Кирпичом по ребрам получали? Кушано достаточно. Все испытал, с судьбой своей мирюсь и, если плачу сейчас, то только от физической боли и холода, потому что дух мой еще не угас… Живуч собачий дух.

Но вот тело мое изломанное, битое, надругались над ним люди достаточно. Ведь главное что — как врезал он кипяточком, под шерсть проело, и защиты, стало быть, для левого бока нет никакой. Я очень легко могу получить воспаление легких, а, получив его, я, граждане, подохну с голоду. С воспалением легких полагается лежать на парадном ходе под лестницей, а кто же вместо меня, лежащего холостого пса, будет бегать по сорным ящикам в поисках питания? Прохватит легкое, поползу я на животе, ослабею, и любой спец пришибет меня палкой насмерть. И дворники с бляхами ухватят меня за ноги и выкинут на телегу…

Дворники из всех пролетариев — самая гнусная мразь. Человечьи очистки — самая низшая категория. Повар попадается разный. Например — покойный Влас с Пречистенки. Скольким он жизнь спас. Потому что самое главное во время болезни перехватить кус. И вот, бывало, говорят старые псы, махнет Влас кость, а на ней с осьмушку мяса. Царство ему небесное за то, что был настоящая личность, барский повар графов Толстых, а не из Совета нормального питания. Что они там вытворяют в нормальном питании — уму собачьему непостижимо. Ведь они же, мерзавцы, из вонючей солонины щи варят, а те, бедняги, ничего и не знают. Бегут, жрут, лакают.

Иная машинисточка получает по девятому разряду четыре с половиной червонца, ну, правда, любовник ей фильдеперсовые чулочки подарит. Да ведь сколько за этот фильдеперс ей издевательств надо вынести. Ведь он ее не каким-нибудь обыкновенным способом, а подвергает французской любви. Сволочи эти французы, между нами говоря. Хоть и лопают богато, и все с красным вином. Да… Прибежит машинисточка, ведь за четыре с половиной в «Бар» не пойдешь. Ей и на кинематограф не хватает, а кинематограф у женщин единственное утешение в жизни. Дрожит, морщится, а лопает… Подумать только: сорок копеек из двух блюд, а они оба эти блюда и пятиалтынного не стоят, потому что остальные двадцать пять копеек завхоз уворовал. А ей разве такой стол нужен? У нее и верхушка правого легкого не в порядке, и женская болезнь на французской почве, на службе с нее вычли, тухлятиной в столовой накормили, вот она, вон она… Бежит в подворотню в любовниковых чулках. Ноги холодные, в живот дует, потому что шерсть на ней вроде моей, а штаны она носит холодные, одна кружевная видимость. Рвань для любовника. Надень-ка она фланелевые, попробуй, он и заорет: до чего ты не изящна! Надоела мне моя Матрена, намучился я с фланелевыми штанами, теперь пришло мое времечко. Я теперь председатель, и сколько ни накраду — все на женское тело, на раковые шейки, на Абрау-Дюрсо. Потому что наголодался я в молодости достаточно, будет с меня, а загробной жизни не существует.

Жаль мне ее, жаль! Но самого себя мне еще больше жаль. Не из эгоизма говорю, о нет, а потому что мы действительно не в равных условиях. Ей-то хоть дома тепло, ну а мне, а мне… Куда пойду? У-у-у-у-у!..

— Куть, куть, куть! Шарик, а Шарик… Чего ты скулишь, бедняжка? Кто тебя обидел? Ух…

Ведьма сухая метель загремела воротами и помелом съездила по уху барышню. Юбчонку взбила до колен, обнажила кремовые чулочки и узкую полосочку плохо стиранного кружевного бельишка, задушила слова и замела пса.

Боже мой… Какая погода… Ух… И живот болит. Это солонина, это солонина! И когда же это все кончится?

Наклонив голову, бросилась барышня в атаку, прорвалась в ворота, и на улице начало ее вертеть, вертеть, раскидывать, потом завинтило снежным винтом, и она пропала.

А пес остался в подворотне и, страдая от изуродованного бока, прижался к холодной стене, задохся и твердо решил, что больше отсюда никуда не пойдет, тут и сдохнет в подворотне. Отчаяние повалило его. На душе у него было до того больно и горько, до того одиноко и страшно, что мелкие собачьи слезы, как пупырышки, вылезали из глаз и тут же засыхали. Испорченный бок торчал свалявшимися промерзшими комьями, а между ними глядели красные зловещие пятна обвара. До чего бессмысленны, тупы, жестоки повара. «Шарик» — она назвала его… Какой он к черту «Шарик»? Шарик — это значит круглый, упитанный, глупый, овсянку жрет, сын знатных родителей, а он лохматый, долговязый и рваный, шляйка поджарая, бездомный пес. Впрочем, спасибо на добром слове.

Дверь через улицу в ярко освещенном магазине хлопнула, и из нее показался гражданин. Именно гражданин, а не товарищ, и даже — вернее всего — господин. Ближе — яснее — господин. Вы думаете, я сужу по пальто? Вздор. Пальто теперь очень многие и из пролетариев носят. Правда, воротники не такие, об этом и говорить нечего, но все же издали можно спутать. А вот по глазам — тут уж и вблизи и издали не спутаешь. О, глаза — значительная вещь. Вроде барометра. Все видно — у кого великая сушь в душе, кто ни за что ни про что может ткнуть носком сапога в ребра, а кто сам всякого боится. Вот последнего холуя именно и приятно бывает тяпнуть за лодыжку. Боишься — получай. Раз боишься — значит сто́ишь… р-р-р… гау-гау…

Господин уверенно пересек в столбе метели улицу и двинулся в подворотню. Да, да, у этого все видно. Этот тухлой солонины лопать не станет, а если где-нибудь ему ее и подадут, поднимет такой скандал, в газеты напишет: меня, Филиппа Филипповича, обкормили.

Вот он все ближе и ближе. Этот ест обильно и не ворует, этот не станет пинать ногой, но и сам никого не боится, а не боится потому, что вечно сыт. Он умственного труда господин, с французской остроконечной бородкой и усами седыми, пушистыми и лихими, как у французских рыцарей, но запах по метели от него летит скверный — больницей. И сигарой.

Какого же лешего, спрашивается, носило его в кооператив Центрохоза? Вот он рядом… Чего ищет? У-у-у-у… Что он мог покупать в дрянном магазинишке, разве ему мало Охотного ряда? Что такое?! Кол-ба-су. Господин, если бы вы видели, из чего эту колбасу делают, вы бы близко не подошли к магазину. Отдайте ее мне.

Пес собрал остаток сил и в безумии пополз из подворотни на тротуар. Вьюга захлопала из ружья над головой, взметнула громадные буквы полотняного плаката «Возможно ли омоложение?».

Натурально, возможно. Запах омолодил меня, поднял с брюха, жгучими волнами стеснил двое суток пустующий желудок, запах, победивший больницу, райский запах рубленой кобылы с чесноком и перцем. Чувствую, знаю — в правом кармане шубы у него колбаса. Он надо мной. О, мой властитель! Глянь на меня. Я умираю. Рабская наша душа, подлая доля!

Пес пополз, как змея, на брюхе, обливаясь слезами. Обратите внимание на поварскую работу. Но ведь вы ни за что не дадите. Ох, знаю я очень хорошо богатых людей! А в сущности — зачем она вам? Для чего вам гнилая лошадь? Нигде кроме такой отравы не получите, как в Моссельпроме. А вы сегодня завтракали, вы, величина мирового значения, благодаря мужским половым железам. У-у-у-у… Что же это делается на белом свете? Видно, помирать-то еще рано, а отчаяние — и подлинно грех. Руки ему лизать, больше ничего не остается.

Загадочный господин наклонился к псу, сверкнул золотыми ободками глаз и вытащил из правого кармана белый продолговатый сверток. Не снимая коричневых перчаток, размотал бумагу, которой тотчас же овладела метель, и отломил кусок колбасы, называемой «Особенная краковская». И псу этот кусок. О, бескорыстная личность! У-у-у!

— Фить-фить,— посвистал господин и добавил строгим голосом: — Бери! Шарик, Шарик!

Опять Шарик. Окрестили. Да называйте, как хотите. За такой исключительный ваш поступок.

Пес мгновенно оборвал кожуру, с всхлипыванием вгрызся в краковскую и сожрал ее в два счета. При этом подавился колбасой и снегом до слез, потому что от жадности едва не заглотал веревочку. Еще, еще лижу вам руку. Целую штаны, мой благодетель!

— Будет пока что…— Господин говорил так отрывисто, точно командовал. Он наклонился к Шарику, пытливо глянул ему в глаза и неожиданно провел рукой в перчатке интимно и ласково по шарикову животу.

— А-га,— многозначительно молвил он,— ошейника нету, ну вот и прекрасно, тебя-то мне и надо. Ступай за мной.— Он пощелкал пальцами.— Фить-фить!

За вами идти? Да на край света. Пинайте меня вашими фетровыми ботинками, я слова не вымолвлю.

По всей Пречистенке сияли фонари. Бок болел нестерпимо, но Шарик временами забывал о нем, поглощенный одной мыслью — как бы не утерять в сутолоке чудесного видения в шубе и чем-нибудь выразить ему любовь и преданность. И раз семь на протяжении Пречистенки до Обухова переулка он ее выразил. Поцеловал в ботик, у Мертвого переулка, расчищая дорогу, диким воем так напугал какую-то даму, что она села на тумбу, раза два подвыл, чтобы поддержать жалость к себе.

Какой-то сволочной, под сибирского деланный кот-бродяга вынырнул из-за водосточной трубы и, несмотря на вьюгу, учуял краковскую. Шарик света невзвидел при мысли, что богатый чудак, подбирающий раненых псов в подворотне, чего доброго, и этого вора прихватит с собой, и придется делиться моссельпромовским изделием. Поэтому на кота он так лязгнул зубами, что тот с шипением, похожим на шипение дырявого шланга, забрался по трубе до второго этажа.

Ф-р-р-р…гау! Вон! Не напасешься Моссельпрома на всякую рвань, шляющуюся по Пречистенке.

Господин оценил преданность и у самой пожарной команды, у окна, из которого слышалось приятное ворчание валторны, наградил пса вторым куском, поменьше, золотников на пять.

Эх, чудак. Подманивает меня. Не беспокойтесь! Я и сам никуда не уйду. За вами буду двигаться, куда ни прикажете.

— Фить-фить-фить! Сюда!

В Обухов? Сделайте одолжение. Очень хорошо известен нам этот переулок.

— Фить-фить!

Сюда? С удово… Э, нет, позвольте. Нет. Тут швейцар. А уж хуже этого ничего на свете нет. Во много раз опаснее дворника. Совершенно ненавистная порода. Гаже котов. Живодер в позументе.

— Да не бойся ты, иди.

— Здравия желаю, Филипп Филиппович.

— Здравствуй, Федор.

Вот это — личность. Боже мой, на кого же ты нанесла меня, собачья моя доля! Что это за такое лицо, которое может псов с улицы мимо швейцаров вводить в дом жилищного товарищества? Посмотрите, этот подлец — ни звука, ни движения! Правда, в глазах у него пасмурно, но, в общем, он равнодушен под околышем с золотыми галунами. Словно так и полагается. Уважает, господа, до чего уважает! Ну-с, а я с ним и за ним. Что, тронул? Выкуси. Вот бы тяпнуть за пролетарскую мозолистую ногу. За все издевательства вашего брата. Щеткой сколько раз морду уродовал мне, а?

— Иди, иди.

Понимаем, понимаем, не извольте беспокоиться. Куда вы, туда и мы. Вы только дорожку указывайте, а я уж не отстану, несмотря на отчаянный мой бок.

С лестницы вниз:

— Писем мне, Федор, не было?

Снизу на лестницу почтительно:

— Никак нет, Филипп Филиппович,— интимно вполголоса вдогонку: — А в третью квартиру жилтоварищей вселили.

Важный песий благотворитель круто обернулся на ступеньке и, перегнувшись через перила, в ужасе спросил:

— Ну-у?

Глаза его округлились, и усы встали дыбом.

Швейцар снизу задрал голову, приладил ладошку к губам и подтвердил:

— Точно так, целых четыре штуки.

— Боже мой! Воображаю, что теперь будет в квартире. Ну и что ж они?

— Да ничего-с.

— А Федор Павлович?

— За ширмами поехали и за кирпичом. Перегородки будут ставить.

— Черт знает, что такое!

— Во все квартиры, Филипп Филиппович, будут вселять, кроме вашей. Сейчас собрание было, выбрали новое товарищество, а прежних — в шею.

— Что делается. Ай-яй-яй… Фить-фить.

Иду-с, поспешаю. Бок, изволите ли видеть, дает себя знать. Разрешите лизнуть сапожок.

Галун швейцара скрылся внизу. На мраморной площадке повеяло теплом от труб, еще раз повернули, и вот — бельэтаж.

II

Учиться читать совершенно не к чему, когда мясо и так пахнет за версту. Тем не менее, ежели вы проживаете в Москве и хоть какие-нибудь мозги у вас в голове имеются, вы волей-неволей выучитесь грамоте, и притом безо всяких курсов. Из сорока тысяч московских псов разве уж какой-нибудь совершенный идиот не сумеет сложить из букв слово «колбаса».

Шарик начал учиться по цветам. Лишь только исполнилось ему четыре месяца, по всей Москве развесили зелено-голубые вывески с надписью МСПО — мясная торговля. Повторяем, все это ни к чему, потому что и так мясо слышно. И путаница раз произошла: равняясь по голубоватому едкому цвету, Шарик, обоняние которого зашиб бензинным дымом мотор, вкатил вместо мясной в магазин электрических принадлежностей братьев Голубизнер на Мясницкой улице. Там у братьев пес отведал изолированной проволоки, а она будет почище извозчичьего кнута. Этот знаменитый момент и следует считать началом шариковского образования. Уже на тротуаре тут же Шарик начал соображать, что «голубой» не всегда означает «мясной», и, зажимая от жгучей боли хвост между задними лапами и воя, припомнил, что на всех мясных первой слева стоит золотая или рыжая раскоряка, похожая на санки.

Далее пошло еще успешней. «А» он выучил в «Главрыбе» на углу Моховой, а потом и «Б» — подбегать ему было удобнее с хвоста слова «рыба», потому что при начале слова стоял милиционер.

Изразцовые квадратики, облицовывавшие угловые места в Москве, всегда и неизбежно означали «С-ы-р». Черный кран от самовара, возглавлявший слово, обозначал бывшего хозяина Чичкина, горы голландского красного, зверей-приказчиков, ненавидевших собак, опилки на полу и гнуснейший, дурно пахнущий бакштейн.

Если играли на гармошке, что было немногим лучше «милой Аиды», и пахло сосисками, первые буквы на белых плакатах чрезвычайно удобно складывались в слово «неприли…», что означало «неприличными словами не выражаться и на чай не давать». Здесь порою винтом закипали драки, людей били кулаком по морде, правда, в редких случаях, псов же постоянно — салфетками или сапогами.

Если в окнах висели несвежие окорока ветчины и лежали мандарины… гау-гау… га… строномия. Если темные бутылки с плохой жидкостью… Ве-и-ви-нэ-а — вина… Елисеевы братья бывшие.

Неизвестный господин, притащивший пса к дверям своей роскошной квартиры, помещавшейся в бельэтаже, позвонил, а пес тотчас поднял глаза на большую, черную с золотыми буквами карточку, висящую сбоку широкой, застекленной волнистым и розовым стеклом двери. Три первые буквы он сложил сразу: «Пэ-ер-о — Про». Но дальше шла пузатая двубокая дрянь, неизвестно что обозначающая. «Неужто пролетарий? — подумал Шарик с удивлением…— Быть этого не может». Он поднял нос кверху, еще раз обнюхал шубу и уверенно подумал: «Нет, здесь пролетарием не пахнет. Ученое слово, а бог его знает — что оно значит».

За розовым стеклом вспыхнул неожиданный и радостный свет, еще более оттенив черную карточку. Дверь совершенно бесшумно распахнулась, и молодая красивая женщина в белом фартучке и кружевной наколке предстала перед псом и его господином. Первого из них обдало божественным теплом, и юбка женщины запахла, как ландыш.

«Вот это да, это я понимаю»,— подумал пес.

— Пожалуйте, господин Шарик,— иронически пригласил господин, и Шарик благоговейно пожаловал, вертя х

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о